“Я умер, когда крыло авиалайнера пропороло стену моего загородного дома…” прочитала я под звуки взрывов. Я не помню, двадцать какое это было февраля, когда я наощупь спускалась в подвал, сжимая в руке эту книгу. Я нашла ее в гараже среди книг про растения в Крыму и учебников за пятый класс. Мне было очень страшно умирать, и мозг отчаянно искал, где взять хоть какую-то успокаивающую мысль. Электричества не было, поэтому искала что-то бумажное.
В ту ночь я не умерла, возможно, потому что думала, как там этот парень, и отчаянно хотела это узнать. А на следующий день, когда появился дневной свет, выяснилось, что герой ничего не помнил о том, как именно умирал. И это для меня было это очень важно. Я решила, что раз он не помнит, значит, ему было не больно и, значит, перед самой смертью больно быть не должно.
Так проходили дни, и при свете дня не в подвале я узнавала, как оно после смерти. Помню, что больше всего меня тогда поразила идея, что существам так необходимо чувствовать хоть что-нибудь, что они выбирают переживать человеческий опыт снова и снова, даже вместе со всеми ужасами, на которые жизнь бывает “щедра”. В те дни, особенно ночами, теплая спортивная кофта на мне становилась то мокрая и горячая, то сухая и холодная, по ощущениям, в течение десяти минут туда-сюда и обратно. А ужас делал не только с телом, но и с мозгом что-то невероятное. И только мысль о моем на это “согласии” рвалась наружу как сумасшедшая птица из крошечной клетки. Моё тело в это не верило ни на миг. Но что-то на самом дне меня, похоже, знало.
Тогда я не умерла. И потом тоже.
А совсем потом, когда я оказалась далеко-далеко на краю мира, там, где через шаг обрыв, а – сколько хватает взгляда – вода сливается с небом в беспросветном тумане, мне стало не страшно, не холодно, не больно и не важно. Передо мной не было океана, но были тонны бессмысленной солёной воды. Я ела, ходила, разговаривала, иногда даже спала. И больше не читала. Истории живых перестали меня интересовать, а мёртвые меня не тревожили.
Как-то раз я шла. Нет, я не гуляла – гуляла, я когда-то в прошлой жизни – а в этой я просто шла определенное количество времени и уже собиралась повернуть обратно, когда вдруг учуяла запах. Как Баба Яга. Учуяла всей собой. Сначала еле уловимый, а дальше терпкий и такой знакомый. Пахла хвоя нагретая на солнце. Пахло холодное море. Южные моря никогда так не пахнут. Пахло домом, тем который из детства, где будущее определено тем, что в лете девяносто дней свободы, а иначе и быть не может.
Я долго бродила, рыдая и тыкаясь носом в сосны на морском берегу. Конечно, не в те, в которые хотелось бы. Пока что. Но раз они меня оживили, то считаю это знаком для дальнейшей перспективы. Когда можно будет как раньше сесть зимним вечером в поезд, а в одиннадцать утра уже нюхать розы в ботсаду на ЮБК.
И теперь иногда мне бывает так тихо внутри, что я слышу, как туман идёт сквозь меня. Мне бывает так легко, что могу лечь на ветер. И бывает так заворожено, что могу часами смотреть, куда путешествует муравей. Могу преследовать по кустам ящериц. А потом подстерегать на лужайке кота и вставлять ему маргаритки между когтей, а после зализывать расцараппые руки. И могу думать, как же мне повезло, что я тогда не умерла, и даже на секундочку представить, что все это я когда-то себе “организовала”. И сейчас мне не надо выбирать между ничем и всем.
